До Степанова изображение животных в русской живописи чаще всего трактовалось в пределах их отношения к людям, причем они занимали почти всегда подчиненное, служебное место. Степановские звери впервые предстают как прекрасное творение природы, важное и ценное само по себе своим существованием, своими звериными интересами, эмоциями и инстинктами. Картины с животными имели большое значение во всем творчестве Степанова. Они раскрыли ту линию развития его таланта, которая сделала его одним из лучших русских анималистов по глубине раскрытия темы, по широкому охвату жизни животных и по остроте и силе их реалистического изображения.

В 1903 году критик "Русских ведомостей" характеризовал Степанова как, "пожалуй, единственного в России истинного знатока всякого зверя, давно снискавшего любовь всех любителей охоты и жизни зверей". Анималистическая тема в самом деле занимала центральное место в его творчестве. В ней соединились его лучшие качества: тонкая наблюдательность, свежесть и непосредственность в восприятии действительности и, что самое главное, мягкость и любовное отношение к окружающему, поднимающиеся до высокой любви к каждому дыханию жизни, и к животным и к человеку.

Наибольшей тонкости художник достигал в изображении лошадей и собак, которых знал "до тонкости". Он умел отличать повадки различных пород, подолгу их наблюдая, сживаясь с ними и дома, и на охоте, и на занятиях в мастерской. По-разному гонят и берут зверя его поджарые борзые и вислоухие гончие костромичи; по-разному делают поиск и стойку по дичи грациозный, но крепкий пойнтер и легкий сеттер. Но больше всего Степанов знал и чувствовал лошадь, "лошадку", как он говорил и как говорят все художники, изображающие животных. Степанову довелось изображать породистых лошадей, блестящих рысаков знаменитых конюшен, делать "портреты" медалистов, победителей на скачках. Но эти заказные работы мало его привлекали.

Больше всего полюбил он простую крестьянскую лошадку, работницу, кормилицу семьи, так часто надорванную непосильной работой. С косматой гривой, "горбатыми" боками, прогнувшейся, худой спиной, степановские лошадки трясутся рысцой по осенней и зимней дорогам, ждут терпеливо в зимние сумерки у освещенного подъезда или весело несутся "гусем", катая веселую деревенскую молодежь. И каждая из этих лошадок не только "тип", у каждой именно "свое лицо", и в каждой виден образ - действительно портрет, написанный с большим и теплым чувством. И это, кажется, и есть то самое, что отличает Степанова-анималиста от его предшественников. Для всех, и даже для Сверчкова и Петра Соколова, животное, чаще всего лошадь, всегда "модель", осознанная как предмет художественного изображения. У Степанова же необычайна сердечная близость к изображаемому. В ней светлый источник его лирики, породившей искусство, столь далекое от натурализма и вместе с тем такое верное природе.